Блондинка в бетоне - Страница 79


К оглавлению

79

– Устраиваешь себе маленький праздник, да? А как насчет моей матери? Ты это вставил?

– Гарри, если тебя беспокоит именно это, не волнуйся. В статье я о ней даже не упомянул. Честно говоря, для тебя это, конечно, жизненно важно, но с точки зрения газетных новостей – уже излишняя подробность. Я оставил ее за кадром.

– Излишняя подробность?

– Ну да, вроде той статистики, которую всюду суют спортивные комментаторы на ТВ: вроде того, сколько мячей такая-то команда забила в третьем периоде пятой игры в чемпионате 1956 года. Я посчитал, что история с твоей матерью – которую Чандлер пыталась подать как мотивацию твоих действий – это уже излишняя подробность.

Босх только кивнул. Он был рад тому, что важная часть его жизни завтра не станет достоянием миллионов читателей, но старался этого не показывать.

– Тем не менее, – сказал Бреммер, – я должен сказать тебе, что если вердикт будет против тебя и присяжные начнут говорить, что ты сделал это, стараясь отомстить за свою мать, это придется упомянуть – у меня уже не будет выбора.

Босх снова кивнул – это показалось ему вполне справедливым. Взглянув на свои часы, он увидел, что уже почти десять. Надо позвонить Сильвии, а значит, нужно уйти отсюда до того, как начнется следующая пьеса и музыка снова его зачарует.

– Мне пора сматываться, – допив свой бокал, сказал он.

– Ага, и мне тоже, – сказал Бреммер. – Я выйду вместе с тобой.

Прохладный вечерний воздух слегка развеял сковавшее Босха алкогольное оцепенение. Попрощавшись с Бреммером, он сунул руки в карманы и двинулся вперед по тротуару.

– Гарри, ты собираешься идти пешком до самого Паркер-центра? Садись, вот моя машина.

Бреммер отпер дверцу со стороны пассажирского сиденья, и Босх, даже не сказав «спасибо», сел в машину и, нагнувшись, открыл дверцу с другой стороны. Сейчас он был в той стадии опьянения, когда почти ничего не говорил и только слушал.

Бреммер начал беседу, как только они тронулись.

– Мани Чандлер – это еще та штучка, правда? Она прекрасно умеет играть присяжными.

– Думаешь, она своего добилась?

– Она близка к этому, Гарри, – я так думаю. Но даже если решение будет вроде тех, что в последнее время часто принимают в делах против ЛАПД, она все равно обогатится.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты ведь раньше не был в федеральном суде?

– Нет. Я стараюсь, чтобы это не вошло в привычку.

– В гражданских делах, если выигрывает истец – в данном случае это Чандлер, – то ответчик (в данном случае это город, который оплачивает твой счет) должен выплатить адвокату гонорар. Даю гарантию, Гарри, что завтра в своем заключительном слове Мани заявит присяжным, что им всего лишь нужно постановить, что ты действовал неправильно, а размер ущерба может составлять хоть один доллар! Присяжные увидят, что это самый простой выход. Они могут заявить, что ты был не прав, и присудить компенсацию в один доллар. Они не будут знать – потому что Белку не разрешат об этом распространяться, – что, даже если истец выиграет один доллар, Чандлер все равно выставит городу счет. И этот счет будет не на один доллар, а скорее всего на пару сотен тысяч. Это настоящее жульничество.

– Черт!

– Ну да, таково наше правосудие.

Бреммер въехал на стоянку, и Босх в одном из передних рядов машин заметил свой «каприс».

– Ты сможешь вести машину? – спросил Бреммер.

– Без проблем.

Босх уже собирался закрывать дверцу, когда Бреммер его остановил.

– Послушай, Гарри, мы оба знаем, что я не могу раскрыть тебе свой источник. Но я могу сказать тебе, кто им не является. И должен заметить, что он не из тех, кого ты мог бы подозревать. Понимаешь? Если ты держал под подозрением Эдгара или Паундса, то это не они. Ты никогда не угадаешь, кто он, так что даже не трудись. Понятно?

Босх только кивнул и захлопнул дверцу машины.

Глава двадцать первая

Поискав нужный ключ, Босх вставил его в замок зажигания, но так и не повернул, прикидывая, стоит ли вести сейчас машину или сначала надо выпить в кафетерии кофе. Сквозь ветровое стекло он посмотрел на серый монолит Паркер-центра. В большинстве помещений горел свет, но он знал, что кабинеты уже опустели. В рабочих помещениях всегда горел свет, создавая у публики впечатление, что борьба с преступностью не затихает ни на миг. На самом деле это была ложь.

Босх подумал о кушетке, стоявшей в одной из комнат для допросов ООУ, но потом вспомнил о Сильвии и о том, как она пришла в суд, несмотря на его запрет, и ему захотелось домой. К ней. «Да, – подумал он, – домой».

Он положил руку на ключ, но затем снова опустил ее и потер глаза. Перед глазами все плыло, в ушах слышался звук саксофона. Его собственная импровизация.

Он попытался обдумать то, что сказал Бреммер – что Босх никогда не угадает, кто его источник. Почему он сказал именно так?

«А, не важно, – сказал он себе. – Все равно все скоро кончится». Прислонившись головой к боковому стеклу, он думал о суде и о том, как давал показания, вспоминал, как стоял там и все на него смотрели. Не хотелось бы снова очутиться в такой обстановке, когда Чандлер загоняет его в угол своими вопросами. Нет, никогда.

«Тот, кто сражается с чудовищами», – вдруг вспомнил он. Что она сказала присяжным? Что-то о пропасти. Да, о пропасти, где обитают чудовища. Это я, что ли, там обитаю? В черной пропасти? Ах да, черное сердце – так говорил Локке. Черное сердце бьется не одно. Он воспроизвел в своем сознании сцену, когда Норман Черч, подброшенный вверх пулей, беспомощно рухнул, голый, на кровать. Взгляд умирающего запомнился ему навсегда. Прошло четыре года, а эта сцена видится настолько отчетливо, словно все произошло вчера. К чему бы это? Почему он вспомнил лицо Нормана Черча, а не лицо своей матери? «Может, и у меня черное сердце? – спросил себя Босх. – Может, и у меня тоже?»

79